Собаки, обманувшие смерть. Забытая история самой выносливой породы Севера
ЭКСПЕДИЦИИ
История эта началась не в 1958 году, и даже не в Японии. Она началась за столетия до того, в суровых стойбищах нивхов и айнов на острове Сахалин. Здесь, в краю метелей и ледяных ветров, столетиями формировалась уникальная порода — гиляцкая (нивхская) ездовая собака, или «люкашка». Это были не просто животные; они были частью цивилизации Севера. На них возили почту от Николаевска до Александровска, доставляли медикаменты, тянули нарты с рыбой и пушниной. Они были настолько сильны и выносливы, что каюр Сергей Любых, один из последних хранителей породы, спустя десятилетия скажет о них: «Прет как лошадь, тащит как трактор».
«Сахалин был самым настоящим центром собаководства, — говорит энтузиаст Николай Чапкин. — Вся северная инфраструктура на псах держалась». Но корни этой породы уходят ещё глубже и шире.
Формирование уникального типа сахалинской ездовой собаки происходило в общем культурном пространстве народов Нижнего Амура и Сахалина. Помимо сахалинских нивхов (гиляков), которых принято считать основными хранителями породы, к этому процессу имели непосредственное отношение их ближайшие соседи и родственники — гольды (нанайцы), жившие на материковом побережье.
Эти снимки — наглядное свидетельство единой технологической и хозяйственной традиции. Между народами существовали постоянные торговые и родственные связи, а через зимний лед Татарского пролива и Амурского лимана шёл активный обмен — в том числе и собаками. Таким образом, формировался общий, «амуро-сахалинский» генофонд выносливых ездовых лаек, идеально приспособленных к суровым условиям.
Формирование уникального типа сахалинской ездовой собаки происходило в общем культурном пространстве народов Нижнего Амура и Сахалина. Помимо сахалинских нивхов (гиляков), которых принято считать основными хранителями породы, к этому процессу имели непосредственное отношение их ближайшие соседи и родственники — гольды (нанайцы), жившие на материковом побережье.
Эти снимки — наглядное свидетельство единой технологической и хозяйственной традиции. Между народами существовали постоянные торговые и родственные связи, а через зимний лед Татарского пролива и Амурского лимана шёл активный обмен — в том числе и собаками. Таким образом, формировался общий, «амуро-сахалинский» генофонд выносливых ездовых лаек, идеально приспособленных к суровым условиям.
Станция на Амуре. Фотография из альбома Амура и Уссурийский край. Т. 1. 1875-1876 год
Гольды с собачьей упряжкой на реке Амур.Фото: У. Джексон, ноябрь 1895 года
Гиляцкие лайки в упряжке около Николаевска-на-Амуре, старая открытка.
1900-1910
Издание ТД Кунст и Альбрехт, Николаевск-на-Амуре.
1900-1910
Издание ТД Кунст и Альбрехт, Николаевск-на-Амуре.
Когда южная часть Сахалина отошла Японии и стала префектурой Карафуто, японцы быстро оценили качество этих собак. «Карафуто-кен» — «собака из Карафуто» — стала стратегическим ресурсом для освоения северных земель. Их использовали везде: на лесозаготовках, в порту Одомари (ныне Корсаков) для разгрузки судов, для дальних поездок. Именно из этого генофонда японские исследователи искали идеальных псов для своей самой амбициозной цели — покорения Антарктики.
Карафуто-кен, архивные фотографии
Экспедицию, ставшую первой японской попыткой покорения Антарктики, возглавил отставной армейский лейтенант Сирасэ Нобу — человек, чей фанатичный энтузиазм смог заменить собой государственное финансирование. На собранные по подписке народные деньги он приобрёл бывшую рыболовную шхуну, укрепил её корпус железными листами и дал ей символичное имя «Кайнан-мару» («Освоение Юга»). В составе команды были и двое сахалинских айнов — Ямабе Ясуноскэ и Ханамори Синкичи, нанятые в качестве каюров, поскольку именно они обладали бесценным опытом управления ездовыми собаками в условиях крайнего Севера. Для перевозки снаряжения использовались традиционные сахалинские нарты, запряжённые местными лайками.
Полярный исследователь Сирасэ Нобу, чья экспедиция первой достигла 80° южной широты с помощью сахалинских лаек.
Экспедиция прошла через череду тяжелейших испытаний: вынужденную зимовку в Австралии, болезни, конфликты в команде и гибель большей части собак. Столкнувшись с угрозой голода во льдах, Сирасэ был вынужден принять жестокое решение — забить на мясо часть ездовых собак, чтобы спасти людей. Несмотря на все трудности, в январе 1912 года отряду удалось высадиться на ледяной барьер и достичь широты 80°05’ ю.ш., водрузив там японский флаг. Хотя до Южного полюса они не дошли, экспедиция собрала ценные научные данные и стала важным национальным символом, доказав, что Япония способна на полярные свершения.
Уже тогда, в 1910-х годах, сахалинские лайки были выбраны японцами как наиболее подходящие для экстремальных условий собаки. Этот ранний, полузабытый опыт их использования в Антарктике заложил основу для трагически знаменитой экспедиции 1958 года, когда на кону снова оказались жизни пятнадцати карафуто-кен. Сам Ямабе Ясуноскэ, вернувшись на Сахалин, написал книгу «Айнские сказания» (1913), где описал это «удивительное плавание», оставив нам одно из редких свидетельств о роли сахалинских собак и их каюров в самой первой японской антарктической авантюре.
Уже тогда, в 1910-х годах, сахалинские лайки были выбраны японцами как наиболее подходящие для экстремальных условий собаки. Этот ранний, полузабытый опыт их использования в Антарктике заложил основу для трагически знаменитой экспедиции 1958 года, когда на кону снова оказались жизни пятнадцати карафуто-кен. Сам Ямабе Ясуноскэ, вернувшись на Сахалин, написал книгу «Айнские сказания» (1913), где описал это «удивительное плавание», оставив нам одно из редких свидетельств о роли сахалинских собак и их каюров в самой первой японской антарктической авантюре.
Спустя почти 50 лет история повторилась с трагической точностью. 14 января 1958 года база «Сёва» осталась в полном одиночестве. Участники Первой японской антарктической исследовательской экспедиции, зажатые аномально тяжелыми льдами и сломавшимся судном «Сойя», были эвакуированы американским ледоколом. 15 собак карафуто-кен пришлось оставить. Их привязали снаружи с недельным запасом корма, наивно веря в скорое возвращение. Среди них были два трехлетних брата — Таро и Дзиро, сыновья вожака Кумы из Фурена.
Таро и Дзиро
В Японии разразился скандал. Общественность была в ужасе. История о пятнадцати верных псах, оставленных умирать в ледяной пустыне, облетела первые полосы всех газет. Это не было простым сообщением об ошибке полярников — это восприняли как глубокий нравственный провал, как предательство тех, кто беззаветно служил людям.
На волне этого народного горя, стыда и сострадания началась стихийная кампания. Памятник должен был стать не только мемориалом, но и актом искупления коллективной вины. По всей стране собирались пожертвования — от скромных детских сбережений, отправленных в конвертах с рисунками собак, до крупных взносов от бизнесменов и общественных организаций. Средства шли на создание и установку мемориала «15 ездовых собак» в токийском парке Сиба.
На волне этого народного горя, стыда и сострадания началась стихийная кампания. Памятник должен был стать не только мемориалом, но и актом искупления коллективной вины. По всей стране собирались пожертвования — от скромных детских сбережений, отправленных в конвертах с рисунками собак, до крупных взносов от бизнесменов и общественных организаций. Средства шли на создание и установку мемориала «15 ездовых собак» в токийском парке Сиба.
Мемориала «15 ездовых собак» в токийском парке Сиба.
Что происходило на базе следующие 11 месяцев, можно только реконструировать. Когда 14 января 1959 года новая экспедиция наконец пробилась к «Сёва», они нашли ледяную пустыню и... двух живых собак. Таро и Дзиро выскочили навстречу, радостно лая. Из остальных 13 собак семеро (Ака, Куро, Горо, Бочи, Моку, Кума из Момбэцу, Пэсу) так и остались лежать на привязи. Тела еще шестерых (вожака Рики, Анко, Дери, Джаку, Широ и второго Кумы) найти не удалось — их, вероятно, унесло в море вместе с отколовшейся льдиной.
На фото пропавшие собаки, Рики крайний слева
Как они выжили? Еда на базе была почти нетронута. Этот вопрос мучил всех, особенно собаковода Уэмуру Ясуаки. Лишь в 2020 году, в книге «Имя той собаки никто не знает», была подробно изложена его гипотеза, основанная на многолетних угрызениях совести. Он предположил, что ключевую роль сыграл старший пес, 7-летний вожак Рики. Умный и опытный, он мог помнить о трех тайных «продовольственных базах», которые люди сочли незначительными:
- «Природный холодильник» — яма с тюлениной, испорченной морской водой (несъедобной для людей).
- Тайник с припасами, оставленный годом ранее у горы Боттннутен.
- Туша мертвого кита, случайно обнаруженная во время предыдущего похода.
Страница из книги «Имя той собаки никто не знает»
АРХИВНЫЕ ФОТО КАРАФУТО-КЕН
Таро и Дзиро вернулись в Японию триумфаторами. Но их слава стала памятником человеческой вине. Дзиро остался в Антарктике и умер на базе в июле 1960 года. Таро был доставлен на Хоккайдо, в Университет Саппоро, где прожил до 1970 года и умер в почтенном возрасте 15 лет. По японской традиции обоих сохранили как национальные реликвии: чучело Дзиро выставлено в Национальном музее природы и науки в Уэно (Токио), рядом со знаменитым Хатико, а Таро — в Университете Хоккайдо.
Но что стало с самой породой карафуто-кен? На Сахалине ее целенаправленно истребляли в советское время как «пожирателя ценной рыбы». Последний хранитель генофонда, Сергей Любых, умер в 2014 году, оставив горстку собак. Попытки энтузиастов возродить породу в 2010-х годах, увы, не увенчались успехом. Истинные карафуто-кен — мощные, как тракторы, — кажутся навсегда утерянными.
Фото из архива Сергея Любых
