ПИТОМНИКИ

Йэнко – мой белый медведь

Статья Елены Поцелуевой

Эта статья — история одной собаки: аборигенной самоедской суки по кличке Йэнко, что в переводе с нганасанского значит «белый». Елена Поцелуева рассказывает, как в 2005 году отправилась в далёкую Волочанку на Таймыре, чтобы найти собак для полярной экспедиции, и встретила там «белого медведя» — гордую и независимую Йэнко. Читателя ждёт рассказ о сложном отборе и покупке аборигенных собак, о драматическом спасении Йэнко после несчастного случая на тренировке и о её дальнейшей жизни в Лапландии и Карелии.

Прибыв в деревню с неделей времени до следующего рейса вертолета, было бесполезно развешивать объявления «куплю собак» и ждать в надежде, что люди приведут разных ездовых собак. Независимо от своего географического положения, коренные общины мыслят удивительно схоже: в хорошей ездовой собаке живет душа ее хозяина. А душу не продают. Ее можно, в редких случаях, передать в хорошие руки. Поэтому в первые дни я самостоятельно отправилась на «охоту» и осматривала собак. После чего пыталась найти их хозяев и уговорить их продать мне своих любимых животных.

Елена Поцелуева, российский эксперт-кинолог, специалист по аборигенным и ездовым породам собак, а также каюр и исследователь Севера.

Конечно, эта великолепная особь привлекла мое внимание. Поиски поначалу не увенчались успехом: в отличие от деревенских собак, Большой Белый Вожак не рыскал по помойкам и не спешил присоединиться к другим псам, когда разнеслась весть: «какой-то чудак разбрасывает колбасу». Так что ее нигде не было видно, но мне повезло: один осведомленный человек смог указать на дом, где она жила.
Ее звали, разумеется, Йэнко – что означает «белый» на нганасанском языке. К моему удивлению, собака оказалась сукой. Удивление – не потому, что она наводила порядок во всей деревне. В первобытной стае это, попросту говоря, черта «первой леди», коей эта собака, без сомнения, и была. Более удивительно было то, что при отсутствии вожака (похоже, он недавно погиб) в стае не оказалось кобеля, достаточно высокого по рангу, чтобы оттеснить Йэнко.

Разумеется, она не была продана. В результате очень сложных переговоров, которые я вела крайне осторожно и на протяжении которых постоянно старалась улыбаться, собака была мне подарена. А деньги я оставила небрежно на подоконнике — найти в этой ситуации достойный ответный дар для меня было невозможно.

С того момента у меня осталось еще несколько сложных дней на отбор других собак, в ходе которого я применяла продуманную методику. Сначала я делаю предварительный выбор подходящих собак. Затем, подбросив очень высоко в воздух, кидаю им колбасу. Собака открывает пасть и ждет, пока желанное лакомство упадет с неба, а я в это время осматриваю ее зубы. По-другому нельзя, ведь даже их хозяину не позволено совать руки им в пасть! Затем я узнаю у главы деревни, кто владельцы этих собак, обхожу их всех и договариваюсь о цене. Этот способ покупки помогает, с одной стороны, избежать недоразумений с «двойными владельцами» избежать. С другой стороны, он позволяет получить ценные советы, такие как: «А алкоголикам — только пару килограмм шоколадных конфет для детей и не плати денег за щенка». Кроме того, это служит защитой от претензий так называемых «настоящих владельцев», которые предъявляют свои права на собаку в тот момент, когда проданные собаки уже сидят в клетках. Я предъявляю им квитанцию и документы с заверенным списком получаемых денег и суммы, подлежащей выплате продавцу.

Елена Поцелуева, российский эксперт-кинолог, специалист по аборигенным и ездовым породам собак, а также каюр и исследователь Севера.

При температуре около 35 градусов на Таймыре должна быть бы высокая летняя жара, но все люди носят куртки, потому что через них не могут пробиться тучи комаров. На мне тоже куртка. Сварливая собака висит у меня на плече и смеется мне в лицо, а я не могу даже поднять руку, чтобы потереть глаза. С каждым шагом ноша становится все тяжелее, и через километр мне начинает казаться, что вертолет с этим мамонтом на борту просто не взлетит. Но я несу свою добычу до вертолетной площадки и с облегчением заталкиваю ее в клетку к двум другим товарищам, которые сидят в своем убежище в полной растерянности. Вертолет взлетает.

Летом на Таймыре светло круглые сутки, и неделя между вертолетами — это мои 14 рабочих дней. Я занята собаками около восьми часов, затем несколько часов сплю — такой режим обусловлен сменой часового пояса. Для меня это обычная жизнь в течение 7–10–14 дней. Но как только я сажусь в транспорт, который увозит меня, на меня нападает крепкий сон. Чуткий, потому что я должна присматривать за собаками, — это что-то вроде сна-транса, когда ты все слышишь, но глаза не хотят открываться. У меня почти не осталось воспоминаний об обратной дороге.

Первое воспоминание — это переправа через реку с острова с вертолетной площадкой в Дудинку. На небольшой лодке груз размещают на открытой носовой палубе и крепят веревками, а люди уходят вниз, в каюту. Волны перекатываются через палубу и окатывают клетки с собаками. Я стою на середине трапа (подниматься выше запрещено), смотрю на палубу и после каждой волны думаю: если клетки сорвутся за борт, будут ли они держаться на плаву? И что они, скорее всего, потонут дверцей вверх, и мне придется прыгать за борт, чтобы открыть дверцы.

Второе воспоминание — о грузовом терминале, где я дремлю на скамье в ожидании самолета. Мне ужасно стыдно за свой запах. Я пахну собаками с Таймыра. Запах грязной и неухоженной собаки знаком всем. Но в поселениях на Таймыре этот запах вызван пищевыми привычками собак и особенностями местной канализационной системы. Вечная мерзлота делает невозможным выкапывание выгребной ямы для деревенского туалета, и во всех домах Волочанки, включая многоэтажную больницу, в качестве туалета стоит ведро. И также из-за той же вечной мерзлоты содержимое этого ведра просто выливается на улицу. И это составляет примерно треть пищевого рациона собак. В результате животные воняют, и, естественно, они делятся этим запахом со мной. Я дремлю на скамейке в грузовом аэропорту. Одна и та же сотрудница офиса проходит мимо меня каждые 15 минут. И каждый раз она фыркает все громче и громче. И я задаюсь вопросом — это выражение презрения или начало отека Квинке.

Это произошло в конце первого сезона работы Йэнко в качестве ездовой собаки. Незадолго до отъезда в Финскую Лапландию. Йэнко хорошо проявила себя в упряжке, хотя раньше никогда не работала как ездовая собака. Она была превосходной вожаком, но, казалось, еще лучше раскрывалась в позиции «колесной» собаки — той, что с большой тягловой силой способна сдвинуть с места тяжелый груз.

Йэнко повязали с огромным кобелем из Волочанки, который во время экспедиции Жиля Элкайма работал на той же позиции «колесной» собаки для саней весом 500 кг. Родились пять очень крепких щенков, и спустя три недели я впервые за два месяца запрягла Йэнко на 5-километровую тренировку. Работа была нетяжелой — упряжка из 10 собак, легкие сани весом 9 кг, укатанная трасса. Мы бежали по насту вдоль поля, в тени густого леса. И вдали показался широкий открытый просек между деревьями с лучом солнечного света на снегу. Я была ослеплена солнцем, и сквозь пелену слез я увидела, как Йэнко провалилась сквозь наст и пыталась выбраться из снега глубиной в четыре фута. А потом ее опрокинуло на спину; собака не могла подняться из-за подтаявшего на солнце хрупкого наста: прикрепленная к шлее тяговая веревка намоталась на амортизатор и из-за этого укоротилась. Я смогла остановиться только через триста метров, на твердом участке, где удалось воткнуть снежный якорь. Собака, задушенная своим ошейником, была мертва — не дышала, черный язык безвольно свисал тряпкой, и холодная синева резко контрастировала с белой шерстью на морде. Из курса первой помощи я знала, что наибольшее число смертей в первые минуты после несчастного на поиски пульса. И, ругаясь про себя, я немедленно начала делать ритмичные надавливания на грудную клетку, чередуя их со сведением и разведением передних лап. Под моими руками яростный дух белого медведя боролся, пытаясь найти новое тело для своей свободной жизни. И мощными толчками своих рук я гнала его обратно.

Борьба была долгой, мои пальцы свело судорогой, и я уже начала задаваться вопросом, как я собираюсь выкармливать трехнедельных щенков, оставшихся без матери. И тогда Йэнко вздохнула. Я опустила руки, и собака мягко завалилась на бок; она дышала короткими вздохами, не открывая глаз. Я сидела рядом с санями, которые удерживались на месте якорем и командой «сидеть!». И я поняла, что не могу погрузить собаку на сани ни развернуть упряжку, чтобы поехать обратно домой. Ширина трассы была немногим больше ширины самих саней. С обеих сторон сани были зажаты твердыми снежными валами доходящими мне до пояса, так что мы могли двигаться только в одном направлении. Я вытащила якорь из снега и поехала к ближайшему месту, где можно было развернуть упряжку, — за пять километров вперед. Но, вернувшись обратно, я никого уже не застала для эвакуации. Переведя дух за время нашего отсутствия, Йэнко приняла мудрое решение самостоятельно отправиться домой. Мы ее не догнали.

Полтора года спустя, уже в Финской Лапландии, после открытия «Лагеря Арктика», я попрощалась с Йэнко, когда уезжала в Россию. И она посмотрела на меня точно таким же вопрошающим взглядом, как когда-то на полуострове Таймыр, в котором ясно читалось: «Ну, чего ты такая грустная? Думаешь, мы больше никогда не увидимся? Но ты просто не представляешь, что я тут вытворять буду…» И она принялась...
Два года спустя, когда я забирала свою собаку у Жиля (я оставляла её у него), он спросил, готов ли я забрать Йэнко: «Она не работает и ужасно дерется». Ужасно дерется — какое преуменьшение! Морда белой медведицы была так покрыта свежими глубокими царапинами, что я всерьёз боялась проблем с ветеринарным контролем на границе. Но Йэнко пересекла границу без проблем, снова начала работать в упряжке без проблем и гуляла по питомнику на поводке без проблем, игнорируя яростные выпады кобелей. Месяц спустя, после моей поездки в Чукотку, мы отправились на соревнования в Мурманск, где собралось много людей и собак. С тех пор мы вместе!